Группа Каталог (Свердловск)
КАТАЛОГ > Публикации и интервью > Сашка Сычев по прозвищу Сыча

Сашка Сычев по прозвищу Сыча

Мы не были друзьями. Мы не были даже приятелями. Мы были одноклассниками. Сначала - просто одноклассниками, а потом бывшими. Да и проучились-то мы вместе всего два года, седьмой-восьмой классы. И вращались в разных компаниях, сталкиваясь время от времени, как все «бывшие одноклассники», то случайно на улице, то на каких-то бесконечных пьянках, то на каких-то тусовках, кивали друг другу, спрашивали дежурное «Как дела?», иногда, в охотку, останавливались поболтать и перемыть косточки общим знакомым, или спросить кто где, где Толик, что с Сопляном, как поживает Наташка. Вот, в общем-то, и все. Почему же теперь, когда я вспоминаю о нем, память услужливо подсовывает мне одну за другой эти наши случайные встречи? Почему я проснулся сегодня утром и вспомнил его, сутулого, неуклюжего и косноязычного Сашку Сычева, за которым на всю жизнь осталось школьное прозвище «Сыча»?
Господи, да с кем только я не учился в одном классе! Когда за десять лет учебы ты меняешь три школы, то, наверное, не меньше ста человек можешь с полным правом назвать своими одноклассниками. Тут и полковник, который никогда не будет генералом, потому что в свое время пошел за восставшим Макашовым, и спившийся фотограф, и гений-ядерщик, и знаменитый эстрадный импресарио, и посредственный актер столичного театра, и профессор университета, и грузчик из овощного магазина, да мало ли кто еще. Я уже не помню имен большинства из них, я не помню их лиц, все они сливаются в одну серо-коричневую, по цвету нашей тогдашней школьной формы, массу, из которой выхвачены временем только пара-тройка Друзей-На-Всю-Жизнь. А вот Сашка остался в памяти.
С Сычей мы познакомились, когда меня вежливо попросили оставить престижную спецшколу, потому как портил я им там картину. Так я и попал к ним в обычное, районное, очень среднее учебное заведение, школой язык не поворачивается назвать. Нам по четырнадцать лет, нас интересуют две вещи - музыка и хоккей, в чем каждый охотно признается, а еще больше - девочки, в чем признаться невозможно. Мы проходим путь, который проходят все и всегда и который каждый раз повторяется заново. Мы пытаемся произвести впечатление на этих девочек ловкостью, с которой гоняем шайбу и своим умением играть на гитаре. Впрочем, все безоговорочно признают, что играть на гитаре никто из нас не умеет так, как это делает Сыча. Но зато Сыча не играет в хоккей, он сидит дома, он слушает музыку, он крутит мятую нейлоновую пластинку, вырезанную из «Кругозора», где «Поющие Гитары» играют «Апачей». Мы все искренне считаем, что именно «Поющие Гитары» и написали эту потрясающую вещь, но только Сыча знает, что они содрали ее у «Shadows». Сыча вообще знает про музыку почти все. Сыча заново рождает «Апачей», снимая их «один в один» с «Поющих Гитар», чем замыкает некий мистический круг, и если старый библиотекарь Хорхе Луис Борхес хотя бы подозревал о нашем существовании, я думаю, он бы нашел, что сказать по этому поводу.
Сыча открывает для меня «Beatles». Почему из всех одноклассников, с которыми он сидел за одной партой с первого класса, он выбрал меня, новенького, только что пришедшего из другой школы, не знаю, но он подсаживается ко мне на перемене, вытаскивает из кармана стертую мутную фотографию, на которой почти ничего невозможно разобрать:
- Ты знаешь, кто это?
Я не знаю и равнодушно пожимаю плечами. Сыча тыкает пальцем :
- Джон Леннон, Джордж Харрисон, Пол Маккартни...
Мне это ничего не говорит, имена звучат ... ну, как звучат английские имена? Я снова равнодушно дергаю плечом и корчу гримасу - ну и что, мол? Сыча не отступает, ему очень хочется, чтобы я понял, о чем идет речь, чтобы я почувствовал то же, что чувствует он, произнося эти священные звуки, он наклоняется еще ближе и почти шепчет:
- Это - «битлы»!
И тогда возникает старый черно-белый телек «Темп», и в нем - передача «В объективе - Америка». Благообразный Леонид Зорин бичует язвы и пороки. Леонид Зорин похож на моего папу, только у папы лицо доброе, а у Зорина - злое. Но и папа, и Зорин носят одинаковую прическу «полька», знаете, когда волосы уложены такими волнами, как было модно у серьезных мужчин в начале шестидесятых. Между прочим, именно такую прическу носил первый барабанщик «Beatles» Пит Бест. Меня мало интересует Америка, ее язвы и ее пороки. Но каждый раз передача начинается с бодрой и напористой музыки, авторы почему-то выбрали для заставки «Can’t Buy Me Love», стыдливо вырезав истошный вопль Пола перед очаровательным графическим соло Джорджа. Я уже знаю, что это за музыка, и откуда она взялась: Сыча рассказал мне, что это - «битлы», Сыча дал мне затертую катушку с их песнями, и я погиб, погиб на всю жизнь окончательно, потому что и теперь, спустя почти тридцать лет, когда я слышу «Can’t Buy Me Love», я вспоминаю Сычу, его побитое возрастными прыщами лицо, его восторженный шепот:
- Это - «битлы»!
Я лежу теперь целыми днями в своей комнате, я ковыряюсь в гитарных струнах, пытаясь уложить «Beatles» в три заветных блатных аккорда, и у меня ничего не получается. В школе Сыча объясняет мне, как какая песня играется, я с удивлением открываю для себя, что, оказывается, разные песни играются по-разному, и теперь все посвящено одному: правильно выучить переход в «She Loves You». Мы - Сыча, Толик и я - собираемся у меня, ведь у меня есть своя комната, есть магнитофон «Комета» и есть микрофон. Мы в три гитары пытаемся играть все тех же «Апачей», и «Money», и «I Saw Her Standing There», мы прокручиваем записанный кошмар, понимая, что никогда, никогда, никогда нам не сыграть этого, нет, не сыграть, все это почти точь-в-точь, но именно - почти, а это значит - никогда. Мы не знаем английского, слов не понимаем или почти не понимаем, время от времени кто-нибудь со знанием дела рассказывает нам, про что та или иная песня, и только потом, через много-много лет, мы узнаем и какие слова были в этой песне, и о чем она на самом деле. А мы пели какую-то чудовищную тарабарщину, отдаленно напоминающую английскую речь, главное - чтоб было похоже. Теперь-то я знаю, что были мы не одни такие темные, многие со сцены несли ахинею, выдавая ее за английский, так что только диву даешься, как все это можно было серьезно воспринимать. И ведь нравилось!
Я отрываюсь от написанного, и пытаюсь вновь вызвать в памяти все то, что связано с Сычей, моим ни другом, ни приятелем, просто одноклассником Сашкой Сычевым. Это и наше позорное выступление на вечере в школе, где Толик и Сыча очень деликатно, что, кстати, совершенно не характерно для того возраста, отстранили меня от гитары и посадили стучать на барабанах, впрочем,
сложно сказать, что это были именно «барабаны», собственно, это был один-единственный «пионерский» барабан, позаимствованный в пионерской же комнате, да самодельная тарелка, по которым я колотил так, что не было слышно ни Толика, ни Сычу. А вот, что мы играли тогда - убей Бог не помню!
Или потом, когда я, уже учась в другой школе, встретив тех же Толика и Сычу, неимоверно вытянувшихся, заматеревших, не выпускавших сигарет изо рта, с вечными гитарами через плечо, затащил их к себе домой и играл им только что выученный «Help!» все тех же «Beatles». Они переглянулись и Сыча сказал Толику:
- Ты смотри, как он вырос! И играет почти без ошибок. Слушай, - обратился он ко мне. - Только почему ты там уходишь в мажор?
Он взял свою гитару, с которой не расставался никогда, и тут же сыграл мне все тот же «Help!», но в другой тональности. Наверное, я запомнил это потому, что мог ему тогда с гордостью сказать, что учил-то я по фирменным нотам «Northern Songs», неведомым путем забравшимся в наш город, и что та тональность, в которой я играю, это та самая тональность, в которой играют «Beatles», и аккорды, которые я беру, это те самые аккорды, которые берет Джон Леннон. Сыча не удивился, не смутился, просто дернул бровью и покривил губами: «Ну и что?» .
Я знал, что они с Толиком создали свою собственную группу, название которой навсегда стерлось из памяти, и - ах, как мне хотелось тогда с кем-то играть! - униженно попросился к ним, ведь по их же собственным словам я вырос, да и играю почти без ошибок, особенно, если как следует потренируюсь. Сыча с Толиком опять переглянулись (эти их переглядывания я помню сегодня так же ясно, как если бы это было вчера) и вновь, с несвойственной возрасту деликатностью, ушли от разговора.
Снова несколько лет выпадают из памяти. Я учусь в университете, у меня своя компания, гитара пылится в углу, вынимается только на пьянки, поорать песни хором, Сыча учится в архитектурном, и у них своя тусовка, мы встречаемся только на каком-то очередном из бесконечных смотров студенческой художественной самодеятельности - замечательное изобретение, под маркой которого можно было протащить все, что угодно в те темные годы. Мы с ребятами выступаем во втором отделении с нашим спектаклем «Гость Снов», Сыча со своими музыкантами - в первом. Я уже загримированный, одетый в костюм атамана разбойников Абу-Наваса, стою за сценой. Сыча - спиной ко мне, с двенадцати струнной гитарой ....
То-о не ве-етер ве-е-етку кло-нит,
Не-е дубра-аву-шка-а-а шуми-и-и-ит...

Потрясающе: заунывная псевдорусская пошлятина вдруг превращается в нечто резкое, жесткое и странное: пульсирует бас, бухает большой барабан, завывает гитара, и посреди всего этого - Сыча, с его удвоенным гитарным подзвоном, Сыча, не выговаривающий ни «р», ни «л», что должно бы вызывать комический эффект, ан нет - ты действительно начинаешь чувствовать, и как твое «сердечко стонет», и как дрожит оно, и мурашки бегут по позвоночнику, как бывает всегда, когда слышишь что-то настоящее, на самом деле стоящее.
Опять провал. То ли десять лет, то ли чуть меньше. Мы сталкиваемся с Сычей в фойе Дворца Культуры им. Я.М.Свердлова. Только-только начинается косметический ремонт системы, музыка с приставкой «рок» постепенно перестает вызывать священный ужас на лицах работников культуры и даже проводится первый рок-фестиваль. Пробиться на него невозможно. Понять, что происходит и надолго ли эта лафа - тоже. Все подъезды и подходы к ДК забиты народом, задыхающимся от собственной смелости и ожидающим невесть чего. И теперешние кумиры ходят между простыми смертными, и их еще не знают в лицо.
В программе заявлена группа «Каталог». Вообще, тетрадный листок с программой, отпечатанный на машинке с расползающимися буквами, ничего не говорит непосвященным: ну, «Урфин Джюс», ну «Наутилус», ну «Чай-Ф» - еще как-то понятно, еще представимо. А все эти «Коктейли», «ФТ», «Флаги» и прочее? Знатоки и поклонники тут же в фойе обмениваются информацией, кто есть кто, и чего ждать, а с чего можно и уйти.
Группы настраиваются на сцене бесконечно долго, каждое двадцатиминутное выступление затягивается на час-полтора с настройкой, подстройкой, но все равно ни черта не слышно, слов не разобрать, со сцены валит сплошной грохот и гул. Там же, все в том же фойе, я натыкаюсь на Сычу,
бледного, нервного, лицо изъедено глубокими следами от тех юношеских прыщей, но все равно видно, что он будет явно постарше всех этих сопляков, что толкутся вокруг, да и как иначе, мы ж одноклассники, а, значит, - ровесники.
- Здорово! Ты как тут?
- Да мы выступаем сегодня.
- А «мы» - это кто?
- «Каталог».
- А-а-а. А у тебя есть что-то записанное послушать, а то звук паршивый?
Он, не глядя, тут же вынимает откуда-то из за пазухи кассету без коробки, сует ее мне в руку и исчезает в роящейся, жужжащей толпе. Помнится, я еще хмыкнул: такие монстры отечественного рока ржут перед выступлением как кони, а ты, взрослый дядя, дрожишь, глазки бегают, жидкие прядки волос налипли на потный от волнения лоб, столько лет не виделись, даже не поболтали, побежал куда-то, хм. И тут же забываю о нем.
Первый, представляете, самый первый рок-фестиваль. И еще нет первых и вторых, и будущие звезды и мечтать не могут о том, чтобы собирать стадионы и выступать в «Что? Где? Когда?», еще можно подойти и хлопнуть Славку Бутусова по плечу и объяснить Кормильцеву, что так, как он, по-русски не пишут, еще «ЧайФ»ы считаются среди знатоков дворовой группой, а «Урфин Джюс» - вершиной отечественного рока, да и в зале сидят, в основном, друзья-приятели. Еще каждую новую группу встречают доброжелательным
свистом, ведь стоящих на сцене, все знают по именам и дружно подбадривают, а если кто-то проваливается, то проваливается с таким треском и с таким свистом, что некоторые группы распадаются прямо во время выступления. Еще можно сбегать с музыкантами в перерыве в закуток и выпить теплого портвейна прямо из горлышка. Золотое было, скажу я вам, времечко.
И вот, среди всего этого веселого бардака и балагана, появляются на сцене четверо моих ровесников, рассаживаются - что само по себе уже необычно, все остальные играют стоя, чтоб легче было прыгать - и Сыча, бледный от ужаса, не с привычной гитарой, а с каким-то игрушечным синтезатором. И пацанва в зале, разгоряченная предыдущими прыжками и воплями, уставшая от бесконечного, изматывающего ожидания, когда ж очередная группа настроится уже наконец, посвистывает, завывает, вопит из зала: «Давайте, мужики! Рок давай!». И Сыча - дает:

Помнишь, как шагали друг другу след в след?
Каждый шаг был ясен и прост.
Помнишь, как пели, не понимая о чем?
Помнишь, как искали, искали ответ,
Даже не задав вопрос?
Как ломились в дверь, что так просто открывалась ключом?

Сколько лет мы прожили вместе,
А понятно стало только теперь,
И о чем, о чем была эта песня,
И куда, куда вела эта дверь.


Это совсем не тот Сыча, которого я знаю, это не мой одноклассник Сашка Сычев, и не тот бледный, потный от страха, никому не известный архитектор, балующийся рок-н-роллом. И он, и его друзья-соратники, играют так, как дай Бог любому музыканту научиться играть, и инструменты выверены, и звук выстроен, и басист Славка улыбается ехидно, как всю жизнь выступал со сцены, и барабанщик, которого я не знаю, колотит грамотно, не забивая других своим грохотом напрочь, как другие, а главное - Сыча-то, Сыча! Откуда вдруг в нем это: и тексты, и музыка, с виду такая простая, и эти его «р» и «л», на которые после второй строчки перестаешь обращать внимание. И зал - все эти пионеры,, цепями увешанные, в кожаные куртки втиснутые, прокуренные и пропитые, - затихает, потому что - слушают, слова слушают, музыку слушают, группу «Каталог» слушают.
Можете мне верить или не верить, я понимаю, что все это звучит несколько выспренно, но ведь так оно и было, может быть именно тем и запомнился тогда «Каталог», что все те, кто за полчаса до этого визжал, скакал, свистел и вопил, все они сидели тихо и - слушали.

Самый большой начальник,
Самый главный начальник,
Самый высокий начальник
Скомандовал: «Полный вперед!»
Начальник, который поменьше,
Самую малость поменьше,
Совсем немного поменьше,
Подумав, сказал: «Вперед!»
...........................................
И мой самый близкий начальник,
Мой самый любимый начальник,
Отличнейших качеств начальник
Тоже сказал: «Вперед!»
Куда ни пойду я, право,
Налево или направо,
Всегда я двигаюсь здраво
И неудержимо вперед.


Черт, наверное, самое неблагодарное занятие вот так просто брать и переписывать слова песен, ведь ты не слышишь ни ехидной их музыки, ни неповторимой интонации, ни лиц ребят, ничего, есть голый текст, но, поверьте мне, когда «Начальник» закончился, наступила в этом зале тишина, ну, на несколько секунд буквально, и чей-то голос откуда-то сзади крикнул:
- Ребята! Это очень круто!
И все, как по команде, завизжали, захлопали, затопали, засвистели, вот до чего проняло!
Мы вернулись после фестиваля домой и полночи сидели теплой компанией на вечной советской кухне. Я тут же вставил Сашкину кассету в магнитофон, мы пили водку и орали под гитару, на которой с ходу попытались подобрать нечто рок-н-рольное, отдаленно напоминающее оригинал:

Жизнь идет - не лезьте из кожи:
Будет день - и каждый поймет:
Чтобы знать, когда окончится дождик,
Надо знать, куда летит самолет.


Где-то лет через несколько шли мы с одной девушкой по бульвару. Замечательный был у нас в городе бульвар, прорезающий весь центр города, бульвар, окруженный чугунного литья оградой, бульвар, на котором всегда полумрак и прохлада от высаженных по сторонам деревьев, бульвар, где в любое время суток можно было встретить целующиеся на скамейках парочки и зависших над доской шахматистов, бульвар, который почему-то назывался проспект Ленина. Так вот, шли мы с одной девушкой по этому бульвару, о чем-то болтали, когда, совсем рядом с Центральным гастрономом, попался нам навстречу Сыча. И он что-то так мне тогда обрадовался, засуетился и неожиданно предложил: «Давай посидим где-нибудь, выпьем?»
- А давай! - так же неожиданно и весело согласился я. - Мои все в деревне, дома нет никого, поехали ко мне!
- Поехали, - сразу ответил он. - Водки возьмем, - и, заметив мое замешательство и неправильно его истолковав, объяснил. - Деньги у меня есть.
- Да ладно, - сказал я. - На бутылку и у меня хватит.
- Смотрите, не напивайтесь там сильно, - засмеялась девушка. - Пока! - и отвалила куда-то в сторону
Я знал, что Сыча крепко пил, не как нормальные любители выпить, а как алкоголики: пьяница пьет и все в нем только острей проявляется, а алкоголик меняется категорически и кардинально, превращается в совершенно другое, мерзкое существо, ничего общего с ним же, трезвым, не имеющее. Но тогда - сейчас мне кажется, что это за все годы нашего знакомства это был единственный случай, когда мы с ним сидели и выпивали - тогда мы сидели на удивление тихо и спокойно, пили эту свою бутылку водки под наскоро собранную холостяцкую закуску, разговаривали, в основном, понятно, о музыке. Я даже помню, что мы тогда слушали: Робби Робертсона и его «The Band» - «Somewhere Down The Crazy River», неимоверно популярную тогда и безвестно канувшую в никуда Таниту Тикарам, любимую с детства Джанис Джоплин с ее бессмертной «Summertime», старого доброго Чаби Чаккерса, я переводил о чем они все поют, восторгался текстами, а Сыча наивно удивлялся:
- Неужели ты так, со слуха, слова понимаешь?
Мы перемывали косточки общим знакомым, музыкантам и не музыкантам, Сыча жаловался, что у них в группе разлад: басиста тянет в чистый рок, а самому Сашке хочется чего-то нового, особенного, я рассказывал, что моя старшая дочь обожает Стинга и как я рад, что у нее хороший вкус, а Сыча рассказывал, что его сын, как и он сам, очень любит U2. И я, расчувствовавшись, почему-то вернул ему его кассету, хотя он вовсе и не просил об этом. В конце мы, естественно, напились, я предлагал остаться ночевать, но Сыча засобирался домой, к семье. И наутро, я, улыбаясь, подумал: «А хорошо мы с ним посидели!"
Через три дня, ровно через три дня, я шел на работу, и у того же Центрального гастронома, встретил Борьку Вишева. Борька шел потерянный, с перевернутым лицом, не похожий на себя, обычного.
- Здоров, Боб! Ты че такой?
Борька поднял на меня глаза, посмотрел внимательно и сказал:
- Мы вчера Сычу похоронили.
Я не понял. Я не понял, что это он такое сказал. Мы же всего три дня назад так здорово посидели у меня, мы так тихо и спокойно беседовали о всяких разностях, и все было так хорошо, как это так похоронили? Сычу?

Теперь я ясно представляю себе, как это все произошло, хоть и знаю об этом только по рассказам Боба, да еще пары общих знакомых. Да и никто, наверняка, не может знать, что там было на самом деле. Ну, пил Сыча, пил запойно, страшно, был ненавидим в пьяном виде за буйное и гадкое поведение, но ведь приговорили же мы тогда эту несчастную бутылку водки, и было так замечательно, как редко бывает. Ну, были у него нелады в семье, так у кого их нет? А на следующий день, понимаете, - на следующий день после того, как мы так хорошо потрепались и так безобидно нарезались, Сашка покончил с собой.
И покончил-то страшно. Где-то я читал, что мужчины и женщины выбирают разные способы самоубийства. Мужчины, как правило, вешаются и стреляются, а женщины - выпрыгивают из окна и бросаются под транспорт. Сашка бросился под поезд. Самое ужасное, что он не потерял сознания от боли, значит, все чувствовал и все понимал. Когда прибежали его спасать, стаскивать то, что от него осталось, с рельс, он успел сказать единственную фразу: «Оставьте меня, я не хочу жить» и через несколько часов умер в больнице, все время оставаясь в сознании.
Помню, когда-то меня поразила фраза Борхеса о том, что, может быть, вся мировая история есть история интонаций при произнесении некоторых фраз. Чем больше проходит времени, тем больше я убеждаюсь, как прав был великий слепец. Вот и расхожая истина, которую еще называют «народной мудростью», утверждает, что «человек жив до тех пор, пока о нем помнят». Да разве мы помним? Просто иногда, ты вдруг просыпаешься с неожиданно и неотвязно пришедшей мыслью о том, что ты его совсем не знал, что ты не был ему ни другом, ни приятелем, так, бывший одноклассник, и все, но вот многие вещи, куда более важные, ты забыл навсегда и уже никогда не вспомнишь, может, они и не были такими важными, эти вещи, раз ты их забыл, а вот его ты вспомнил безо всякой причины, вспомнил одна за другой все ваши случайные встречи, которых не счесть в нашей жизни, и большинство людей проходят мимо тебя, не оставив ничего взамен, я не помню лица девочки, с которой впервые поцеловался, я не помню ни лиц, ни имен большинства людей, с которыми сталкивала меня судьба, да и из того нашего класса помню лишь несколько человек, может и Сашку бы я так же забыл бы, если бы не страшная смерть, которой он умер.
Или все это надо было только для того, чтобы придти в мир, научить далекого от музыки человека играть на гитаре, влюбить его навсегда и бесповоротно в «Beatles», в рок-н-ролл, но почему же теперь я, благодаря ему, могу подобрать и спеть любую мелодию, и только ни одной из песен «Каталога» мне не удается воспроизвести, ни одной, получается похоже, иногда даже очень похоже, но все равно, не то, не то, не то, и мелодии простые, и слова незатейливые, и посложнее выучивали, но не могу я петь Сашкины песни, как ни крути, хочу, очень хочу, но не могу, не получается.
Или все это случилось, чтобы осталась в памяти навсегда одна-единственная Сычина строчка:

«Стул пришел ко мне домой, одинокий и хромой»?

А, если вдуматься, то, наверное, он каждый раз возвращается сюда, когда я вспоминаю его, сначала таким, как на старой школьной фотографии, белобрысого паренька в уродливом сером сюртучке с дурацким галстуком на шее, потом худым сутулым мужчиной с побитым рябью лицом, а у меня не осталось даже кассеты с записями «Каталога», и группа развалилась, записав тот единственный альбом и пару раз выступив на сцене, но я никак не могу избавиться от ощущения, что мне надо его вспомнить, потому что тогда он останется в этом мире, куда приходит так редко, потому что чем дальше, тем реже мы все будем вспоминать ушедших туда и до, и после него, и еще говорят, что туда уходят тогда, когда все, что можно было сделать здесь, уже сделано, что - там виднее, наверное, это правда, почему же мне тогда так стыдно, а, Сашка Сычев по прозвищу Сыча?


А. ВИЛЕНСКИЙ

Сообщества:
Каталог в ВКонтакте
Каталог в ЖЖ
Группа Каталог (Свердловск)